Спектакль поставлен по роману «Устал рождаться и умирать», написанному лауреатом Нобелевской премии Мо Янем. По его сюжету казнённый своими односельчанами помещик Симэнь Нао возвращается в родную деревню в разных звериных обличьях. С этих неожиданных ракурсов он наблюдает за тем, как меняются люди, обычаи и сама эпоха на протяжении 50 лет.
Через магический цикл перерождений (в осла, вола, свинью, собаку, обезьяну) Мо Янь раскрывает историю Китая второй половины XX века и размышляет о карме, ненависти и прощении.
Перенести необычный сюжет на Новую сцену Александринки взялся китайский режиссёр Дин Итэн, известный российской публике по спектаклям «Я не убивала своего мужа» в Театре Наций и «Один день что три осени» в театре «Старый дом». В Петербурге он ставит впервые.
Фото: Александринский театр
Многоликий Мо Янь: «Устал рождаться и умирать» vs «Лягушки»
Работа Дина Итэна в Александринке невольно заставляет вспомнить другую российскую постановку по роману Мо Яня — «Лягушек» Никиты Кобелева для Псковского театра драмы. Благодаря этому сравнению сразу понимаешь, насколько по‑разному можно переводить сложную китайскую прозу на театральный язык.
В спектакле «Устал рождаться и умирать» Дин Итэн сознательно уходит от реализма. Он строит действие на театральной условности, абсурдности и отчуждении личности. Все роли, включая мужские, берут на себя девять актрис, а отсылки к китайской культуре добавляют постановке одновременно ироничные и мистические оттенки.
Перерождения в животных здесь носят метафорический характер. Вместо многочисленных костюмов они раскрываются через выразительную пластику, смену голосов и небольшие визуальные элементы.
Фото: Александринский театр
Совсем другой подход у Никиты Кобелева в «Лягушках» (2023) — истории акушерки, которая из-за политики ограничения рождаемости вынуждена делать аборты. Режиссёр смещает акцент на эпический размах и психологическую глубину, а лягушки, в которых якобы превращаются нерождённые дети, работают не как изящная метафора, а как давящий, галлюциногенный и пугающий образ. Четырёхчасовая продолжительность, внушительный состав труппы, обилие костюмов и разнообразная сценография — всё это складывается в почти кинополотно с размышлениями о вине, памяти и возмездии.
При этом оба спектакля, несмотря на разные художественные языки, остаются верны главной идее произведений Мо Яня: они не дают готовых ответов, а заставляют проживать сложные, порой невыносимые моменты вместе с героями.
Фото: Псковский театр драмы
Эхо Поднебесной
Новая сцена Александринки отлично подходит для спектакля. Её камерность выводит на первый план семейную и личную драму, а меняющаяся сценография делает повествование более динамичным. В результате нет ощущения, будто ты снова и снова наблюдаешь один и тот же цикл: герой рождается, неизбежно гибнет — и всё повторяется, но уже немного иначе.
К слову, декорации работают сразу на нескольких уровнях. Над головой у героев постоянно нависают белые платформы, словно груз прошлого, который невозможно сбросить.
Сцена здесь поделена на несколько сегментов. В нейтральном виде они напоминают участки поля, а после того как окрашиваются в разные цвета, всё больше похожи на танцевальную платформу. Лестницы тоже работают двояко: это и практичный элемент сценографии, и символ перехода между мирами.
Фото: Александринский театр
В глубине пространства неизменно остаётся крупный барабан, который передаёт эмоциональный накал и маркирует ключевые повороты истории. Сам инструмент, как и многие другие элементы постановки, отсылает к традициям пекинской оперы.
Костюмы тоже выдержаны в её эстетике: они состоят из нескольких слоёв и пестрят разнообразными оттенками. Но в отличие от традиционных вариантов орнаменты здесь почти отсутствуют.
Сильнее всего влияние пекинской оперы проявилось в поведении персонажей. На первый взгляд их пение и движения могут показаться странными, но за внешней экзотикой скрывается строгая система символов. Чтобы овладеть этим языком тела, артисты прошли тренинги хореографа и артиста пекинской оперы Цзян Шуюаня.
Фото: Александринский театр
Смех вечен, а женщины — наше всё
В своём романе Мо Янь избегает тяжеловесного пафоса: вовсю использует простой, даже чуть грубоватый юмор и сыплет народными поговорками. Дин Итэн взял эту особенность, сделав из неё главную фишку спектакля.
Комедийный эффект срабатывает почти сразу: зритель не успевает оглянуться, как уже смеётся над колоритными образами персонажей. Например, Ольга Белинская, которая чаще играет серьёзных героинь с холодноватым обаянием, здесь перевоплощается в Симэнь Нао, который в свою очередь обречён перерождаться в разных животных. В спектакле актриса запросто одевает накладной живот, чтобы стать свиньёй, берёт палку для образа осла и пародирует обезьяньи повадки.
Фото: Александринский театр
Янина Лакоба примеряет на себя сразу несколько амплуа. Сначала мы видим её в образе беспристрастного владыки ада, который одним движением руки решает судьбу главного героя.
Параллельно Лакоба играет Лань Ляня — бывшего батрака с огромным синим пятном на лице. Его жизнь прежде определяли другие, в том числе Симэнь Нао, а теперь он ищет свой путь. Герой упорно отказывается быть просто винтиком в чужой системе, оставаясь последним владельцем единоличного хозяйства в деревне.
Фото: Александринский театр
А потом актриса и вовсе перевоплощается в Лань Кайфана — внука Лань Ляня, представителя уже другого поколения. В этом образе появляется больше дерзости, но меньше внутреннего протеста.
Не менее удачным кажется выбор Дарьи Клименко на роль Симэнь Цзиньлун — сына главного героя и наложницы Инчунь. Жестокость эпохи не оставляет ему шанса остаться прежним. Не выдержав этого напора, Цзиньлун, чтобы выжить, становится беспощадным ко всем окружающим.
Традиционно подобные персонажи ассоциируются с мощной фигурой и тяжёлым взглядом. Спектакль же сознательно уходит от этого клише: Клименко при росте в 140 сантиметров не гонится за внешней внушительностью. Актриса делает ставку на эмоциональную наполненность героя.
Фото: Александринский театр
При этом в образе Симэнь Цзиньлун немало комичных штрихов, которые тонко обыгрывают несоответствие «масштабов». Так, в одной из сцен ему приходится буквально прыгать, чтобы дотянуться до героини и поцеловать её. Не менее выразительны эпизоды, когда герой с горящими глазами доказывает важность присоединения к народной коммуне, периодически размахивая полотнищем.
Забавно выглядят и другие герои спектакля. Например, Анна Селедец в образе Лань Цзефана отчего-то напоминает подростка с эмо-чёлкой, который пытается быть против системы, но потом принимает правила игры.
А образ революционного фанатика и старосты деревни Хун Тайюэ в исполнении Марии Нефёдовой доведён до абсурда. Он носится по сцене, хватается за любую возможность восстановить высокое положение, жадно поедает пельмени огромными палками.
Но чем дольше смотришь, тем меньше хочется смеяться: в этой суете столько отчаяния, что финал, где Хун Тайюэ привязывает к себе динамит, уже не кажется перебором.
Фото: Александринский театр
Парадоксально, но среди всей этой пёстрой палитры сценических персонажей самому Мо Яню места не нашлось. Хотя в оригинальном тексте романа периодически появляется карикатурный герой с таким же, как у писателя именем: он предстаёт неутомимым графоманом, который то и дело врывается в повествование.
Вечный круговорот
За многообразием героев и яркой сценографией скрывается в первую очередь история о преображении человеческой души. Путь Симэнь Нао далёк от идиллии: в каждой новой реинкарнации он становится сильным животным, одержимым жаждой возмездия. Его жизни наполнены муками, а смерти — невыносимо жестоки.
Лишь в обличье свиньи в герое пробуждается нечто иное: не слепая ярость, а способность к доброте и состраданию. Именно тогда ему удаётся пожить хоть немного по-человечески, как бы странно это ни звучало. И кульминацией этой реинкарнации становится эпизод, когда Симэнь Нао бросается под лёд, чтобы спасти детей.
Фото: Александринский театр
Победив внутренние противоречия, герой рвёт ту цепь, что столько раз приковывала его к кругу страданий. В самом конце он вновь появляется на свет — ребёнком с большой головой, но в его сознании остаются воспоминания о пережитом.
Несмотря на кажущееся освобождение, в этом перевоплощении тоже не чувствуется облегчения и счастья. Если раньше герой был игрушкой в руках судьбы, то теперь он рождается, зная наперёд, что ему вновь предстоит пройти через боль, заново учиться любить и терять.
Горькую неизбежность круга подчёркивает финал спектакля. Сначала на сцену выходят все персонажи и хором произносят имя Симэнь Нао. В их голосах слышится и прощание, и приговор.
Затем под напряжённую музыку медленно опускается белая платформа, и на ней начинают мелькать все перевоплощения героя. Каждый образ возникает и тает, подчёркивая, что освобождение оказалось лишь иллюзией — круг продолжит вращаться.
Фото: Александринский театр
Что ещё почитать в блоге:
Хоррор по польскому классику, приключения Буратино, комедия об офисе: спектакли в Петербурге, которые стоит посмотреть до конца сезона
Евгений Водолазкин рассказал о премьере спектакля по его пьесе в Александринском театре
Деконструируя Гоголя: в Александринском театре представили «Ревизора с продолжением» Валерия Фокина
Билеты на спектакли Александринского театра и не только ищите в мобильном приложении «Горбилета».